Человек-птица

Бейсджампер и альпинист Валерий Розов совершает прыжки в разных частях света. Точками для его прыжков становились горные вершины Патагонии в Южной Америки, скалы острова Баффин в Полярной Канаде, Альпы, Кавказ, Гималаи... Похожий на супермена из фантастических фильмов, в специальном костюме-крыле он парил над Антарктидой, «летал» с материка на остров Сахалин через Татарский пролив, опускался в воронку действующего вулкана на Камчатке. За его плечами более 10 000 парашютных прыжков и около 1500 бейс-прыжков. Валерий — дважды чемпион мира по парашютному спорту (1999, 2003), победитель чемпионата Европы, победитель Кубка мира (2002), чемпион X-games по cкайсерфингу (1998), чемпион России по альпинизму (2002 и 2004), действующий рекордсмен мира по парашютному спорту (400 way групповая акробатика и 100 way вингсьют) — словом, человек-легенда, человек-птица. 25 июля в 21:30 в кинотеатре парка «Музеон» будет показан документальный фильм «Высокий полет. Путь на Эверест», рассказывающий о самом высоком в мире бейс-прыжке, который совершил Валерий в прошлом году с высоты 7220 м над уровнем моря. Накануне показа мы встретились со спортсменом, который «умеет» летать.

— Валерий, когда смотришь видео бейс-прыжков, кажется, что люди летают…

— Да! Не зря бейсджамперы между собой называют себя пилотами, потому что внутренне, субъективно для тебя это выглядит как полет. Например, если я прыгаю с перепада высот 1000 м, то пролетаю 3 км: ты летишь с такой скоростью и так далеко, что это ощущается как полет, к тому же ты легко меняешь направление, управляешь своим полетом за счет изменения положения тела. По сути, современный костюм — это крыло по типу параплана, только оно меньше и нет строп: как будто тебя самого засунули внутрь этого крыла. Правда, в отличие от параплана, я не могу набирать высоту, поэтому это все же не полет, а падение под силой тяжести.

— Вы пришли в бейсджампинг будучи опытным парашютистом. Какие новые ощущения подарили прыжки в вингсьюте?

— Абсолютно новые ощущения. Потому что аэродром — это очень комфортная среда: открытые пространства, одна и та же высота, скорость самолета, точка приземления — все стандартизировано. А бейсджампинг — это дикие непредсказуемые условия. Пока ты лез наверх, могла измениться погода, ветер усилился или ты пришел совершенно в новое место, где никто никогда не был. Прыжок с самолета и прыжок со скалы воспринимаются совершенно по-разному. Когда ты прыгаешь из самолета, который движется, у тебя уже есть жесткий поток воздуха: он бьет по тебе, и ты на него сразу ложишься. А когда ты прыгаешь с горы — это все равно что прыжок с вышки, потока изначально не на что опираться.

— Когда первый раз прыгали в таком костюме — вингсьюте, какие были опасения и ощущения?

— Главное ощущение: резко увеличивается время свободного падения. Прыгая на аэродроме без вингсьюта с высоты 4000 м, в свободном падении я нахожусь примерно минуту, а в костюме — даже в самом простейшем — свободное падение длится в два раза больше, в хорошем костюме — до трех минут. Это первое удивление. А опасение связано с тем, что у тебя руки как будто связаны: это поначалу некомфортно и непривычно для парашютиста.

— Вы прыгаете в разных географических широтах, место влияет на прыжок?

— Нет, ни на что не влияет. Я прыгал и в Южной Америке, и в Антарктиде, в массиве Эвереста… Все зависит от конкретных условий, от сложности прыжка, от перепадов высот, от моей задачи: я могу улететь в открытое пространство, а могу летать вдоль склона — это совершенно разные прыжки. Если это большая высота, или холодно, или и то и другое вместе, как на Эвересте, это, конечно, усложняет задачу.

— Подготовка к прыжку на Эвересте заняла два года. Почему нужно так много тренироваться и в чем именно состоит подготовка?

— Я прыгаю постоянно: на аэродроме и в горах — в основном в Альпах, где развитая инфраструктура и можно совершать по несколько прыжков в день. Подготовка многосоставная: связано это с тем, что нужно поддерживать совершенно разные навыки, плохо сочетаемые между собой: парашюты, бейсовые прыжки, альпинистские навыки, обычное ОФП — по сути, вот четыре направления, в которых ты одновременно вынужден тренироваться, в этом и состоит основная подготовка. А все остальное — это поиски финансирования, логистика, подбор людей. Как именно я полечу — часто это определяется в последний момент, на точке прыжка: бывает сложно заранее предсказать траекторию полета.

— Что осталось за кадром фильма? Возможно, были дубли прыжка?

— Ну что вы, какие дубли! В этом и был смысл подготовки, все затевалось не ради фильма, а ради самого прыжка. Для начала на эту высоту нужно было попасть, не заболеть, поймать окно погоды… Особенно трудным был момент провала: прежде чем полететь, костюм должен наполниться воздухом. Так вот, вертикальная часть под точкой прыжка достаточно короткая для этой высоты, я волновался, хватит ли мне ее, чтобы начать лететь? От момента идеи до реализации прошло два года, в это время вся моя жизнь так или иначе была посвящена подготовке к этому проекту.

Скорость в полете — 150–200 км/ч, при этом летишь над землей на расстоянии метра-полутора, какие уж тут песни

— А как вы выбираете место для следующего прыжка? У вас дома наверняка висит географическая карта, и вы отмечаете, где были и куда собираетесь.

— В юности на первом курсе института у меня была карта с горами на стене — я флажками отмечал: был здесь и здесь, маршруты рисовал, постоянно плакаты висели тематические. После последнего ремонта я убрал все тематическое, чтобы мне ничего не напоминало, чтобы я дома только отдыхал. И так езжу много, и мне хочется дома нейтральной обстановки. У меня много книг с фотографиями, смотрю — выбираю места. Если совсем сложное и непредсказуемое место, то еду на разведку — выехал в район, все померил, посмотрел. Потому что во время основной экспедиции, где задействована куча людей, будет некорректно сообщить, что место не подходит для… Конечно, может не повезти с погодой, можно заболеть, но просто приехать и сказать, что здесь не прыжковое место, непрофессионально и некорректно.

— А такое с вами бывает? Подходите к краю и думаете: «Нет, что-то сегодня я прыгать не хочу»?

— Редко, но бывает. Ощущения, что не надо прыгать, стараюсь подальше убрать, хотя я достаточно суеверный. Ощущения на точке прыжка, несмотря на большую психологическую подготовку за столько лет, могут давать сбой. В зависимости от того, как долго добирался на эту точку, какая погода, может быть настроение от «прыгну во что бы то ни стало» до «да здесь прыгать невозможно, лучше в другой раз». Я стараюсь максимально глушить эти чувства и опираться на цифры: постоянно использую лазер, меряю данные склона, меряю скорость ветра. Ветер меньше 5 м/c? Отлично! Глубина больше 150 м? Все, нет проблем. Рельеф часто выглядит страшнее, чем есть на самом деле, а когда все померил приборами — легче принять решение. На новых трудных местах момент принятия решения — самая сложная задача. После того как я сказал «все, я прыгаю», перехожу в другое психологическое состояние, уже меньше волнуюсь, так как решение мною принято.

— Вы совершенно избавились от страха высоты? Возможно, остались другие фобии: змей боитесь, маленьких помещений или темноты?

— Когда ты прыгаешь в горах, где каждый раз все разное, то совсем избавиться от страха нельзя. Но страх перестает быть просто страхом, он разбивается на массу подощущений: от легкого волнения до настоящего — не парализующего, конечно, — страха. Поэтому змеи мне не нужны, чтобы испугаться: я могу побояться, стоя на краю. Нет, если идеальная погода и я стою на точке прыжка, где прыгал два десятка раз, а внизу — тоже хорошая погода, я буду чувствовать себя почти спокойно. Но если это какие-то сложные условия, новое место, то я волнуюсь гораздо больше. Это даже не боязнь высоты или прыжка, а срабатывает инстинкт самосохранения: организм просто не понимает, как можно взять и прыгнуть в таких условиях.

— Случались ли непредвиденные экстремальные ситуации? С птицами не пересекались?

— Бейс сам по себе экстремален, я думаю, самый экстремальный вид активности: если ты не сделаешь правильные действия, ты однозначно разобьешься. В любых других видах активностей у тебя остается шанс, а здесь нет. А в состоянии стресса это не так просто дается. По поводу птиц — это вряд ли возможно: потому что стоит грохот, как будто машина проносится на огромной скорости, птица, видимо, слышит, и я не знаю ни одного случая столкновения.

— Что вы делаете в полете? Кричите, поете, наблюдаете?

— Скорость в полете — 150–200 км/ч, при этом летишь над землей на расстоянии метра-полутора, какие уж тут песни. Бессмысленно спрашивать «что ты чувствуешь в прыжке?». Потому что все зависит от условий. Если я просто вывалился из самолета и лечу три минуты в этом костюме, я могу петь песни и о чем-то думать. Если же у меня сложное задание — я приближаюсь близко к скалам, у меня в голове четкий план: «Тут я ныряю в кулуар, у елки 45 градусов направо, потом в эту долину налево, выход у той развилки, здесь открытие парашюта…» То есть постоянно мониторю ситуацию: считываю местность, меняю угол к горизонту (в диапазоне от 20 до 40 градусов), чувствуя уклон, могу прижаться к скале...

— Не боитесь врезаться?

— Тут нет места страхам, мозги переходят в другой режим и начинают, как компьютер, работать: все твои эмоции работают на координацию движений, и в этот момент ты не боишься. Бояться надо до, и анализировать тоже до, и понимать, что такие полеты — самое опасное, что есть сейчас из экстремальных активностей. Основная причина смертельных случаев бейсджампинга — полеты в стиле проксимити (от английского слова «близость»).

— Вы совершили рекордный по высоте прыжок. Что наметили для себя дальше?

— Для меня какие-то рекорды никогда не были важны, я много лет в парашютном спорте и в альпинизме, я выиграл все соревнования, которые есть в этих видах спорта, поэтому мне неинтересны звания, корочки и медали, это все у меня уже есть… Мне гораздо интереснее личностная мотивация, реализация очередной мечты. Я просто продолжаю тренироваться, как и раньше, и совершенствоваться.

— Остались на свете горы, с которых хочется прыгнуть?

— Конечно. Пока не так много людей, которые прыгают в горах, и все это только развивается. Мне очень нравится в Альпах, где много альпинистов прыгающих и где есть некая конкуренция. Когда тебе в таком раскрученном месте, как Альпы, удается сделать что-то новое, это круто. Плюс есть идея сделать что-то и в больших горах: в Гималаях.

Мы сказали сыну: «Говори, что у тебя папа — чемпион мира». Его этот ответ устроил

— Когда вы планируете прыжок, вы планируете также небольшое путешествие в этом районе?

— Любая экспедиция в больших горах — это всегда путешествие. Допустим, если совершаешь восхождение в Гималаях со стороны Тибета, то сначала пять-шесть дней едешь на машине, потом ходишь, акклиматизируешься, по пути видишь Непал, Тибет… Специально мы не ездим по монастырям и музеям, но какие-то места посещаем по пути.

— Близкие вас поддерживают? Возможно, они тоже прыгают?

— У близких, думаю, двоякое чувство: с одной стороны, они гордятся, с другой стороны — переживают, это естественно. Моя жена занималась все теми же видами активностей: ходила в горы, прыгала с парашютом, она абсолютно в теме, понимает, о чем речь, какие риски, что я делаю, чтобы их минимизировать. То есть у нас консенсус. Дети мои — у меня три сына — выросли в горах, на аэродроме, прыгали в тандеме много раз, то есть для них парашютисты и альпинисты не что-то из разряда «ух ты!», а люди, которые постоянно вокруг них. Но у них, слава богу, своя жизнь, свои увлечения: Андрею — 24 года, Саше — 18, Леше — 4 года. И мне, честно говоря, не хотелось бы, чтобы они занимались этими видами активностей, ведь я отдаю себе отчет, насколько они опасны.

— Старшие не просили попробовать бейсджампинг?

— Попробовать бейсджампинг просто так нельзя, это производная от парашютного спорта. Если ты не умеешь плавать, нельзя поиграть в водное поло. Так же и тут: надо начать прыгать с парашютом, совершить несколько сотен прыжков, а эти несколько сотен прыжков могут перевернуть твое сознание: может, и не захочется прыгать бейс? В любом случае путь в бейс лежит через аэродром, а там уж поймешь, нужно тебе это или нет.

— Как вы определяете для себя свою профессию?

— О, это очень сложно! У меня у старшего сына даже была проблема в школе. В начальных классах учительница спрашивала: «А кем родители работают?» Он отвечал: «Прыгает с парашютом». На него учительница наехала: «Что значит прыгает с парашютом? Работает кем?» Он смутился, закомплексовал. А жена даже взялась поговорить со мной: «Давай придумаем, кем ты работаешь…» У меня были периоды в жизни, когда я занимался реальной работой, причем, достаточно серьезной. А потом через несколько лет я выиграл первый чемпионат мира в парашютном спорте, и мы сыну сказали: «Говори, что у тебя папа — чемпион мира». Его этот ответ устроил. Но когда меня спрашивают, я тоже теряюсь. В 50 лет говорить: «Я спортсмен»? Странно. То есть мне же никто не платит за прыжки: прыгнул — 1000 руб. на счет упала, такого нет. Поэтому весь заработок складывается вокруг: работаю с телевидением и кинокомпаниями, читаю лекции, снимаю рекламу, несколько раз я снимался в кино каскадером, много лет был ведущим и автором разных телевизионных проектов... Есть спонсорские вещи, безусловно, есть партнеры, но сами прыжки денег не приносят.

— У вас в этом году юбилей — 50 лет. Вы планируете какой-то особенный юбилейный прыжок?

— Нет, у меня «неудачный» в этом смысле день рождения — 26 декабря. Мы обычно в это время уезжаем с семьей и друзьями в горы на горных лыжах.

— Кстати, вы невероятно молодо выглядите. В чем секрет?

— Просто прыжки и массаж лица. Шутка! Если серьезно, то здоровый образ жизни, ежедневно тренируюсь. Мне кажется, что регулярная кардионагрузка полезна для сердца и сосудов — и, как следствие, для внешнего вида.

— Но прыжки — это же вредно для позвоночника и суставов?

— Да. Как любой вид спорта, прыжки имеют обратную сторону. Это действительно так: суставы и позвоночник у меня не в таком хорошем состоянии, как мой внешний вид.

— А есть возрастной предел для бейсджампинга?

— Все эти активности достаточно молоды, предел непонятен, но я знаю людей, активно прыгающих после 60. Мне кажется, самое главное для современного человека — это наличие мотивации в жизни, мечты или как минимум осознанной интересной работы. Если этого нет, жизнь превращается в кошмар. Я терял мотивацию несколько раз — это очень неприятное ощущение. Когда все, что ты делаешь, становится неинтересным и ты не понимаешь, ради чего это все... Просто чтобы поддерживать форму? Или просто для заработка денег? Но нельзя делать что-то тупо ради денег. Когда деньги становятся единственным смыслом, это очень плохо для самоощущения.

— А какая у вас мотивация? Ради чего вы все время рискуете жизнью?

— Вопрос «зачем» для меня не стоит. Я этим занимаюсь с детства, за столько лет само ощущение риска и все эти занятия стали для меня естественной средой обитания. Если дикаря привезти и заставить перейти дорогу, это тоже риск: машины несутся, он не знает, как перейти, опасно. А я знаю, как прыгать в горах. Я знаю, что будет каждую секунду после того, как я прыгну. Зачем я это делаю? Потому что это мощнейшая мотивация. Вот представь себе, что я сам себе придумал: сидел, листал журнал в туалете — нашел новое место для прыжка. Все завертелось: я заинтересовал людей, собрал команду, и вот мы уже где-то в джунглях Венесуэлы, я стою на краю, висит вертолет, вокруг камеры, и я делаю то, о чем мечтал шесть месяцев. Это же круто?

Комментарии
Anastasiya Romanova
1 октября, в 17:29

Круто! Тоже очень хочется попробовать

Оставить комментарий
Необходимо авторизоваться
Загрузка...
Участники клуба
Обратная связь
Cпасибо!
Ваше сообщение было успешно отправлено.
Путешествия учат больше, чем что бы то ни было. Иногда один день, проведенный в других местах, дает больше, чем десять лет жизни домаАнатоль Франс