Долина смертной тени Тана-Тораджа: похороны на Сулавеси

Тана Тораджа—это долина в центральной части острова Сулавеси: в незапамятные времена сюда загнали в ходе племенных войн несколько десятков тысяч самых эксцентричных язычников, каких только можно вообразить—инопланетных каких-то даже. Сейчас они христиане, переняли протестантизм от голландцев-колонизаторов—но так только, для вида: погребальные обряды у них остались совершенно забубенные, словно их выдумывали сообща фантаст и шизофреник.
Бабушка из семейства, куда мы наведались, дала дуба за три года до нашего приезда: любили ее, надо полагать, истово, отчего и решили хоронить по-человечески—то бишь, по-тараджийски. Старушку забальзамировали и положили под крышу: дома тут, кстати, напоминают корабли—бают, что предки, когда их за островной можай загнали, тосковали по морю и так свою тоску сублимировали. Глупость, конечно, но строительной логики в такой конструкции нет совсем, только эстетическая. Причем, когда ты внутри дома-корабля, чувствуешь себя младенцем в материнской утробе—с животом борешься, плечом упираешься, а он еще, противу правил, не вовне выгибается, а внутрь.
Ну, ладно: в любом случае, у покойной бабушки, после трех лет хранения, изрядно убыло теплоты и обаяния—хотя нет, теплоты даже чересчур прибыло, при вечных-то здешних 35 градусах на дворе. Вплоть до похорон старушка числится живой, а кануть в Лету (или Лету перейти) она может только после официальных похорон. Здесь я расскажу только о тораджийской тризне—могилы тутошние стоят отдельного разговора.



Итак, прощание с дорогой старушкой затянулось, но не просто так—безутешные родственники все это время копили-копили-копили, отчего безутешности только прибыло. Бабулю полагалось считать живой вплоть до переезда из дома в домовину: ей ежедневно подавали наверх еду с питьем, троекратно; регулярно переодевали-обмывали; умащивали, чтоб не протухла.
Короче, чтоб такое избыть, никаких денег не жалко—а на прощание потребовалось миллионов 100-150 рупий, то есть, тысяч 10-15 гринами. Конечно, такой размах позволяет себе не каждое семейство, но и не редкое: еженедельно подобные похороны в Тана Торадже случаются дважды-трижды. Для тризны выстраивают арену, окруженную крытой галереей. Под навесом—гости дорогие, на задворках—посудомойки, мясники, кухари обоих полов, дровосеки. Эти последние нужны для шинкования бамбука на сегменты: в подобное коленце закладывают свинину-овощи-рис. Сосуд, эдакий плод высокой гастрономии и лесоводства, бросают в костер: через пару часов все готово; бамбук—сочная трава, как известно, и категорически не горит. И вот римскими патрициями располагается вокруг арены тораджийская сельская старшина. Пред ними начинают резать свиней, одну за другой, отправляя туши на задворки, к поварам.
И, наконец, кульминация: на песчаный атриум выходит специально приглашенный столичный матадор—выпестованный в специальной школе на острове Ява человек-убийца. Если представить себе воплощение абсолютного зла для Гринписа—это он, в буквальном смысле «повелитель мух»: глотки быкам перерезает одним движением, одним движением воловью душу отправляет в Элизиум, а воловью тушу—опять же к поварам. По правде говоря, праздник толстого брюха, сулавесийский марди-гра, не очень мне понятен: мяса на кухню отправлено, общим весом, не меньше, чем было веса у едоков за столами. Тораджийцы—они сложения тщедушного, даже, скорее, хлипкого—куда в них лезет? Или бедным раздают? Ну, в общем, старушку почтили обжорством и возлияниями, излишествами всякими, и отправили в могилу. Про могилы будет отдельный рассказ, потому что тораджийцы тут преизрядные затейники.
Оставить комментарий
Загрузка...
Подпишитесь 
на наши новости
Cпасибо!
Вы только что подписались на нашу рассылку. Вам отправлено письмо для подтверждения email.